ВОЛГОГРАД - ВОЛЖСКИЙ - КАМЫШИН - МИХАЙЛОВКА - ПАЛЛАСОВКА - ГОРЬКОВСКИЙ - ЛЕНИНСК - НИКОЛАЕВСК - УРЮПИНСК - ЕЛАНЬ - ФРОЛОВО - ДУБОВКА - КАЛАЧ-НА-ДОНУ - КРАСНОСЛОБОДСК - КОТОВО - СРЕДНЯЯ АХТУБА - ГОРОДИЩЕ - ПЕТРОВ ВАЛ - СУРОВИКИНО - СВЕТЛЫЙ ЯР - КОТЕЛЬНИКОВО - ИЛОВЛЯ - НОВОАННИНСКИЙ - КРАСНООКТЯБРЬСКИЙ
Главная » 2014 » Март » 20 » Маргарита АГАШИНА: - Я РОДИЛАСЬ, ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ ВОЛГОГРАД...
10:10
Маргарита АГАШИНА: - Я РОДИЛАСЬ, ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ ВОЛГОГРАД...

***

У смерти тоже есть свои порядки.

Ну, что ж,

умру когда-нибудь и я.

Меня положат в зале «Волгоградки» -

Тогда уж воля будет не моя.

И кто-нибудь,

всегда на всё готовый,

создаст двухцветный, траурный уют

и с чувством скажет горестное слово

по принципу – «лежачего не бьют».

И все узнают,

как жила я мало,

как я еще бы –

жить да жить могла,

какие я «шедевры» написала,

какая я «хорошая» была!..

Ах, щедрый автор

смертных приговоров,

он так доволен – речи вопреки, -

что я ушла в дорогу,

о которой

не пишут путевые дневники.

Что от плохих стихов не затоскую,

что на собраньях

слова не прошу

и никого-то я не критикую,

убийственных рецензий не пишу!

Не верьте тем,

кто скажет надо мною

высокие надгробные слова!

Какой была –

а я была иною, -

сама скажу,

покуда я жива.

А я – как все:

и плакала, и пела,

стыдилась плакать

и любила петь.

А я гораздо больше

не успела,

чем было мне

доверено успеть.

Я жизнь люблю.

Я, и прощаясь с нею,

ищу дорог

и радуюсь весне!

А жить стараюсь

проще и честнее,

чем после смерти

скажут обо мне.

                                        МАРГАРИТА АГАШИНА – О СЕБЕ

Я родилась 29 февраля 1924 года в Ярославле. У нас, на левом берегу Волги, не было высоких городских зданий. Деревянные домики с палисадниками, со скамеечками у ворот, дворы, заросшие густой муравой, - раздолье ребятишкам. Отец мой тогда ещё учился в медицинском институте в Ленинграде. Мама работала, каждое утро уезжала за Волгу на маленьком пароходике «Пчёлка».

Помню первую песню, которую услышала: я лет до трёх без песен не засыпала, и вот бабушка, не имевшая никакого музыкального слуха, укачивала меня одной-единственной песней:

Все платочки приносила,

Одна шаль осталася.

Всех хороших прилюбила,

Одна шваль осталася.

Такой же бесслухой была и мама, но она же научила нас с сестрой взрослой песне:

Спускается солнце за степи,

Вдали золотится ковыль…

Вспоминаю первые стихи, над которыми горько плакала, - «Орина, мать солдатская». Я ещё не умела читать и только слушала. И вот мама доходила до строк:

Мало слов, а горя реченька,

Горя реченька бездонная…

И тут я каждый раз заливалась слезами. Некрасова дома читали много. Все любили его и даже тихо гордились тем, что мы, как и он, ярославские: мы же происходили оттуда, из некрасовских мест, отцовская деревня Бор – рядом с Грешневом. О Некрасове и его стихах у нас всегда говорили с восторгом, нежностью. Я благодарна за это своей семье и судьбе. Потому что уверена: если бы в детстве я вот так же сильно полюбила другого поэта, я писала бы потом совсем другие стихи. А может быть, и совсем не писала…

Оба моих полуграмотных деда стихов не писали, но были, по-моему, поэтами. Дед по матери – Иван Большаков, по деревенскому прозвищу Ванька Мороз, был весёлым, лихим парнем. Отслужив службу в царской армии, он вернулся в родные места только затем, чтобы жениться, и сразу уехал в Москву. Бабушка, кстати, говаривала, вспоминая: «Я и замуж-то вышла не за Ваньку Мороза, а за Москву». Дед служил дворником, рассыльным, кондуктором на железной дороге. Однажды, получив новую форму, на изнанке фуражки он написал: «Не тронь, дурашка, - не твоя фуражка!» Дед по отцу – Степан Агашин – в сосновый порог своего дома вбил подкову – верил, наверное, что принесёт она счастье его детям. Детей было восемь, и на всех одни валенки.

Я думаю: вот от той озорной фуражки и от печальной этой подковы и пошла моя судьба.

Дед Иван в своё время всеми правдами и неправдами сумел добиться, чтобы его дочь – моя мама – бесплатно окончила гимназию и стала учительницей. Отец же, врач, получил высшее образование один из всех своих сестёр и братьев и, конечно, при Советской власти. Он прошёл в своей жизни четыре войны: рядовым солдатом – гражданскую, был ранен в 19-м году в местечке Гнилой Мост под Витебском, потом, уже военным хирургом, финскую и Отечественную – от июля 41-го и до окончания войны с Японией.

Привольное было у меня детство, хоть и в городе я родилась. Каждое лето ездили мы в Бор. И как же всё это помнится! Воблой и рогожей пахли пристани, на Бабайках покупали нам землянику – от неё белое молоко в тарелке становилось то голубым, то розовым. Пароходик шлёпал колёсами; у берегов, по колено в воде, стояли коровы – белые морды, чёрные очки. А там – Красный Профинтерн, четыре версты до Бора. Отцовский дом, огород, чёрная баня, за огородом луг – ромашка, иван-да-марья, колокольчики, а по лугу – речка Ешка, полтора метра шириной…

Потом мы перебрались на Среднюю Волгу, в теперешнюю Пензенскую область. И опять рядом красота: поляны незабудок, дубовые леса и осинники, полные грибов, заросли папоротника, а в них, под каждым кружевным листом, земляника, - не ягодка-две, а сразу пригоршню наберёшь.

Затем жили мы далеко в Сибири, в тайге, в центре Эвенкийского национального округа, на фактории Стрелка Чуни. Отец зиму и лето кочевал по тайге с охотниками и оленеводами. Мама учила эвенкийских ребят в первой, только что открытой, школе. Над входом в школу – там, где теперь обычное «Добро пожаловать!», - висел плакат: «Рыба, пушнина, финансы, ликбез – вот четыре боевых задачи второго квартала». Запомнились наши дороги – зимой, на оленях через всю тайгу, от Стрелки до Туры. Ехали недели. Везли мешки мороженых пельменей. Ночевали в палатке.

В те детские годы много я видела красоты – и среднерусской, и северной, таёжной. И люди рядом были прекрасные – простые, добрые, верные. Твёрдо знаю: там, на Севере, я впервые была счастлива оттого, что все были вместе. Всё это и сейчас помню.

Но как-то так шла судьба и складывался характер, что не вся эта разная, счастливая, щедрая красота и даже не экзотика толкнули к первым стихам.

Первые, серьёзные по чувству, стихи написала я, когда отец вернулся с Финской войны. Стихи были об этом. Их напечатали в областной пионерской газете и даже грамоту какую-то мне за них прислали. Это произошло уже в маленьком городе Тейкове Ивановской области, где я кончала среднюю школу, и где нашу семью застала Великая Отечественная война…

Сначала мы проводили на фронт отца и учителей. Потом ребят-старшеклассников. Я окончила курсы сандружинниц и работала в госпитале. Училась в девятом классе в третью, вечернюю, смену. В Тейкове и окрестных лесах и сёлах стояли тогда, как и везде, воинские части. В каждом тейковском доме жили лётчики и десантники. И, конечно, у каждой тейковской девчонки был свой десантник. Они приходили к нам на школьные вечера, а мы – к ним в землянки, в пригородный лес, с самодеятельными концертами. И я читала свои стихи:

Когда штурвал сожмёт рука пилота,

окутав поле дымкой голубой,

вас унесут стальные самолёты

в далёкий путь, в суровый трудный бой…

О поэтических достоинствах стихов лучше промолчать. Но мне в последующей жизни довелось выступать, пожалуй, больше, чем надо. И ни одна аудитория не принимала меня так горячо.

К этому времени я уже знала, что есть в Москве Литературный институт, и, конечно, мечтала в нём учиться. Но шла война, и вызов в Москву давали только технические вузы. Мне было всё равно – какой технический, и я выбрала просто институт с красивым названием: Институт цветных металлов и золота. Два года училась на горном факультете, сдавала, с грехом пополам, всякие технические сложности, вроде сопромата и теоретической механики, но весной 45-го, не окончив второго курса, ушла в Литературный институт имени Горького.

Нас на курсе числилось двенадцать человек, и только один был прозаиком – остальные писали стихи! Сначала я попала в семинар Веры Звягинцевой. Был такой «девичий» семинар, который как-то тихо, сам по себе, распался. Меня вызвали на творческую кафедру и предложили – на выбор – два семинара: Михаила Светлова и Владимира Луговского. Светлова я, конечно, знала – «Гренаду», «Рабфаковку», «Двадцать лет спустя»… Мне стало страшно. Боже мой, я – к Светлову?.. И я не сказала, а выдохнула:

- Уж лучше к Луговскому!

Словно это было меньше, проще, чем Светлов. Но я тогда просто не знала ни стихов, ни даже имени Луговского.

Владимир Александрович Луговской – это было то, что нужно моему характеру, моей вечной застенчивости. На его шумных семинарах, где доброжелательные, но безжалостные собратья по перу громили друг друга, не выбирая выражений, особенно доставалось авторам «тихих» стихов. А тише меня была только Танечка Сырыщева. Владимир Александрович сам читал наши тихие стихи, громко читал. И подчёркивал голосом то, что этого заслуживало.

Много раз потом, после института, я встречала его в Центральном доме литераторов, в издательствах. Каждый раз замирала, как на семинарах. И так ни разу и не сказала, как я ему тогда была благодарна.

Да и только ли ему?.. В те счастливые времена нам преподавали Павел Антокольский, Константин Паустовский, Михаил Светлов, Александр Яшин, Константин Федин, Лев Кассиль. Нас учили лучшие профессора Московского университета. Конечно, это было счастье! И единственное, о чём я всю жизнь жалею, это то, что большую половину этого счастья я пропустила мимо ушей: я никогда не была прилежной ученицей.

Но – общежитие! Этот послевоенный холодный, голодный полуподвал знаменитого дома Герцена, где круглые сутки, в будни и в праздники – на подоконниках, в углах, на лестнице, за столами – громко и вдохновенно, не сомневаясь в своём божьем даре, молодые восторженные личности читали, подвывая, свои стихи, - это был еще один институт! Добровольные слушатели тут же громили только что рождённый шедевр, и ты отходил, убитый, думая о том, что у тебя не так, и что же тебе делать дальше. Да, это была великая школа. И пройти её было не так легко…

Первое доброе слово от институтских ребят – такое долгожданное и строгое – я услышала осенью 1947 года на нашем традиционном вечере одного стихотворения. Я читала тогда «Хлеб 47-го».

В 1950 году я окончила институт. Моя дипломная работа – поэма «Моё слово» - получила отличную оценку. Она была напечатана в журнале «Октябрь» в 1951 году. Тогда же её перевели в Болгарии, а потом в Корее. За эту поэму в 1952 году меня приняли в Союз писателей. И до сих пор я получаю добрые письма читателей об этой своей первой, по сути, работе и удаче.

С 1951 года я живу в Волгограде. Его судьба, его люди, его матери и вдовы, его стройки, дороги, его необъятные, нелёгкие поля – все это учило и учит меня жить, быть там, где все, горевать и радоваться вместе со всеми, не жалеть себя, оставаться самой собой. Благодарю судьбу за все годы, прожитые в этом городе, дорогом и любимом. За все, выпавшие мне, встречи. За все добрые слова, сказанные мне моими земляками.

…Если бы я жила в другом городе, я писала бы совсем другие стихи. А, может быть, и совсем не писала.

                                                                                                                                                         1985 г.


Маргарита АГАШИНА:

- Я РОДИЛАСЬ, ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ ВОЛГОГРАД...

"Я родился, чтобы воспеть Сталинград", - сказал огромный поэт нашего века Пабло Неруда.

"Если есть на свете город, о котором трудно говорить, так это ваш город!" - это слова испанской матери, сталинградской матери Долорес Ибаррури.

Может быть, когда у неё родился сын, она думала: "Он родился, чтобы воспеть Испанию". Ведь все матери - поэты. Но он родился, чтобы умереть за Сталинград.

Моему сыну сейчас четыре года. Каждое утро, по дороге в детский сад, он собирает маленьких красных жуков, которые живут на цветах, обступивших могилу Рубена. Он ни о чём не думает: ему просто нравится смотреть, как жуки раскрывают крепкие крылья и улетают с его чистой утренней ладошки. А я думаю: он родился, чтобы воспеть Россию!..

Но я родилась, чтобы любить Волгоград, и научить этому своего сына и ещё многих сыновей и дочерей. Чтобы у них хватило потом любви и силы быть такими, какими были те, кто отстоял наш город.

Трудно писать стихи о Волгограде. Потому что он сам - великое стихотворение, самое бессмертное на Земле.

Мне всегда трудно рассказывать о Волгограде, потому что я боюсь пропустить что-нибудь "самое волгоградское".

"Самое волгоградское" - это, наверное, Мамаев курган. Потому что с него виден весь город, вся Волга, её песчаные косы и зелёные острова, и синие заволжские дали, и плотина нашей ГЭС, и трубы "Красного Октября", и пылающий разноцветными флагами кратер стадиона, и всё, без чего Волгоград не Волгоград.

Мамаев курган - это братские могилы. Каждую весну расцветают у нас тюльпаны - красные, белые, лиловые. Но на Мамаевом кургане тюльпаны бывают только жёлтые, яркие, как маленькие живые золотые звёздочки. Словно знала родная земля, кому прежде всего предназначена Золотая звезда нашего города-героя. И это тоже по-волгоградски: они лежат в братской могиле - пусть будет у них один, общий братский орден.

Каждое лето, когда земля Волгограда родит большой хлеб, - вся страна, как в годы войны, опять с Волгоградом. Это всем известно: каждый год приезжают к нам рядовые мирной битвы за хлеб - шофёры Рязани, Урала, Подмосковья. Но не все знают, что прежде чем ехать в степи, один за одним поднимаются на Мамаев курган 10, 20, 50 автомашин с номерами далёких городов, и стоят на кургане москвичи, рязанцы, уральцы - молчат, вспоминают.

А недавно, в канун 20-летия праздника Победы, у подножия Мамаева кургана поднялся молодой лес, каждое дерево которого - это памятник родному человеку. Там есть дерево, посаженное стариком-отцом сыну, которому в год его последнего боя исполнилось 18 лет. Та стоят рядом два деревца, их посадила мать: одно - сыну, другое - Рубену Ибаррури. Наверное, волгоградская мать хотела сказать, что оба сына, оба солдата ей дороги одинаково. Матери - все поэты. Там есть деревья с трогательными словами на табличках: "Другу юности"...

Прошло 20 лет. Давно сложились судьбы. Счастливо или нет, - кто знает. Но дружба юности - выше всего. Шумит молодой лес - это горе отцов, это слёзы матерей, это - горькая верность солдаток, это - волгоградские стихи.

Весь Волгоград - это светлый памятник его защитникам.

Говорят, у Волгограда нет конца. Не только потому, что бессмертна его слава. Он бесконечен потому, что нет конца его стройкам, его огням. Его новосельям. На 90 километров вытянулся он по высокому правому берегу Волги!

Не беспокойтесь, у нас есть электричка. Которая, кстати, вот-вот пройдёт по плотине нашей ГЭС и добежит до Волжского химкомбината. А если кто-нибудь очень спешит, то можно и побыстрее: курсируют по Волге белые крылатые корабли с космическими названиями "Ракета" и "Метеор". Красиво и современно. Ветер навстречу и брызги в лицо! Правда, немного жарко, но летом у нас везде жарко. Даже на Волге!

Где же начинается Волгоград?

Жители Заканалья скажут: "Конечно, у нас, у волго-донских маяков, у белокаменных ворот первого шлюза". Те, кто живут возле гидростанции, считают, что Волгоград начинается у них, на Волгоградском море. Ведь оттуда, из-за моря, поднимается наше волгоградское солнце. А я живу в центре и считаю, что наш город начинается с Аллеи Героев - самой красивой, самой дорогой волгоградской улицы. Каждый волгоградец любит свой район. Но есть у нас общая любовь - Волга.

И если вы хотите раз и навсегда влюбиться в наш город, поезжайте вечером на Волгу...



Наступает прохлада,

тени стали длинней,

и огни Волгограда

из-за Волги видней.



Травы клонятся в росах,

замирают гудки,

а на косах и плёсах –

рыбаки, рыбаки.



Берег в пёстром наряде

рыбацких рубах:

ведь у нас, в Волгограде,

каждый третий – рыбак.



Это – лунные ночи,

это – море ухи!

И, уж, хочешь - не хочешь,

а напишешь стихи…



Две звезды над дорогой,

две степные зари.

Подойди и потрогай,

и друзьям подари.



Чтоб за долы и море,

и в чужие края

волгоградские зори

увозили друзья.



Ночь всё тише и тише,

даже ветер молчит.

Неужели не слышишь, -

сердце Волги стучит!



Ничего мне не надо –

лишь бы песню о ней!

А огни Волгограда

всё видней,

всё родней.



Да, Волга - это, конечно, всем понятно. И "Большая Волга" - выставка работ художников Поволжья - тоже известна всем: о ней писали, её видели во многих городах.

А вот "Малая Волга" - это уже только Волгоград. Эту Малую Волгу мне так и хочется назвать ласковым словом "воложка" - ведь так зовут в народе все безымянные речки, впадающие в великую нашу реку.

Я говорю о традиционной ежегодной выставке детского рисунка. Наша "воложка", как и положено всем, уважающим себя рекам, разливается весной. Она посвящается Дню Победы. Все залы Музея изобразительных искусств заполняют ребячьи работы - сокровенные ребячьи мысли, мечты.

"Мамин кран". "На Мамаевом кургане". " Волгоградская берёзка". "Мой папа солдат". "Дальний бакен". Так называются рисунка. Всё вместе это называется любовью к Волгограду. Наши дети рисуют горящие самолёты со свастикой на крыльях. И разбитые фашистские танки. И красные фанерные звёзды на солдатских могилах. И золотое, мохнатое, как подсолнух, солнце. И это всё - любовь к Волгограду, верность его славе, вечная память тем, кто отстоял наш город.

(Текст  передачи волгоградского радио, 1965 год)



                       ИЗ ЮНОШЕСКИХ СТИХОТВОРЕНИЙ МАРГАРИТЫ АГАШИНОЙ


          Бойцам, которым я отдавала свою кровь

 Он в боях горячих и тяжёлых,

под разрывом мин и свистом вьюг

защищал наш город, нашу школу,

жизнь мою и жизнь моих подруг.

 

Никогда не видела его я,

только знала я, что он в бою

раненый, залитый алой кровью,

шёл вперед за Родину свою.

 

Похудевший, бледный, ослабелый,

в госпитале нашем он лежал.

В светлой комнате на койке белой

от потери крови умирал.

 

Нет! Ты будешь жить, товарищ милый,

ты здоровым, крепким станешь вновь!

Жизнь  твою, потерянные силы

возвратит тебе девичья кровь.

 

Отдаю сегодня кровь тебе я,

жизнь к тебе вернётся от меня.

Кровь моя ветров степных быстрее,

вьюг сильнее, пламенней огня.

 

Бодрость, жизнь, здоровье, счастье, силы,

к Родине горячую любовь

возвратит в твои, товарищ, жилы

молодая пламенная кровь.

 

Промелькнут недолгие недели,

и придёт желанный, ясный день:

на походной воинской шинели

крепко-крепко стянешь ты ремень.

 

И тому, кто в бой идет суровый,

чтобы мстить за Родину врагам,

я не только кровь отдать готова –

я ему всю жизнь свою отдам.

 1941

 
          Операционным сёстрам

 Все бойцы тебя здесь называют сестрой

и считают сестрёнкой родной.

Сколько страшных, тяжёлых, мучительных ран

перевязано было тобой!..

 Сколько смелых бойцов уходило на фронт,

залечив раны прошлых боёв.

Все они навсегда уносили с собой

немудрёное имя твоё.

 Они в жарких боях и в походах ночных

с благодарностью вспомнят не раз

осторожную ласку движений твоих

и приветливый взгляд серых глаз.

 Через битвы пройдут они, через фронты.

Многих встретят девчат на пути -

веселее, чем ты, и красивей, чем ты…

Но роднее, чем ты, не найти.

 1941



          Жду!*

 Дни, месяца идут,

осень прошла, зима.

Я и весною жду,

жду твоего письма.

 

Каждое утро жду,

бегаю на крыльцо,

в комнату молча иду,

прячу в руках лицо.

 

Плакать я не хочу,

слёзы хочу сдержать.

Вот уж письмо получу –

можно хоть час рыдать!

 

Почту встречаю сама

каждое утро. Нет,

нет твоего письма,

только свёрток газет.

 

Мыслями я с тобой,

ночью снишься во сне.

Где ж ты, товарищ мой?

Что ж ты не пишешь мне?

 

Слышишь ли ты? Ответь!

Бьёшься в каком бою?

Я не поверю, что смерть

жизнь унесла твою!

 

Я не поверю, что нет

больше тебя в живых!

Ты доживёшь до побед,

наших побед больших!

 

Вот как я думать хочу,

а не рыдать и ныть.

Верю: письмо получу!

Верю: ты будешь жить!

 

Солнце за лес ушло.

Медленно сходит тьма.

Ой, до чего тяжело

долго так ждать письма…

 1942

___________

* Стихотворение «Жду!» написано школьницей Ритой Агашиной и отправлено в «Комсомольскую правду» вместе с приводимым ниже письмом поэту Константину СИМОНОВУ, чьё стихотворение «Жди меня» было опубликовано в этой газете весной 1942 года.

«Дорогой товарищ Симонов!

Я прочла в «Комсомольской правде» Ваше стихотворение «Жди меня». Это стихотворение произвело на меня очень большое впечатление. Оно поразительно верно выражает чувства многих людей. Это так хорошо, так сильно! Я просто опомниться не могла до вечера – весь день перечитывала Ваши стихи и твердила наизусть волнующие слова.

У меня на фронте товарищ – комсомолец-доброволец, он ушёл на фронт, окончив только восьмой класс. Последнее письмо от него я получила в сентябре прошлого года. Страшно представить себе, что он погиб. И вот я стараюсь думать, что он жив, и боюсь утром опять не увидеть письма. Письмо не приходит, но я всё-таки жду его. А Ваши стихи так поддержали эту надежду! Я очень много передумала, читая  «Жди меня».

И я написала, как бы в ответ Вам, свои стихи «Жду». Они писались легко – не так, как все мои предыдущие стихи. Это, наверное, потому, что все эти думы столько раз передуманы, эти слова столько раз пересказаны в голове! Не знаю, хорошо ли получилось, может быть, плохо, даже, конечно, плохо. Но зато от всего сердца. Вот только жаль, что нет у меня адреса моего товарища, - пусть бы он прочёл.

Напишите мне, правильно ли я жду, правильно ли я думаю.

С горячим комсомольским приветом ученица 9-го класса Рита Агашина.»

...Восемь лет спустя, в июне 1950 года, Константин Симонов - председатель экзаменационной комиссии - вручит ей диплом об окончании Литературного института имени А.М. Горького.



Категория: Новости | Просмотров: 2087 | Добавил: Neverm1nd | Рейтинг: 5.0/1